Виктор Короткий. Студия


В ходу у нас было именно это слово — «студия». Слово «театр» применительно к двум (позже трем) комнатам по адресу Красная, 60 не употреблялось. Так, может быть, бессознательно определялось пограничное положение того, чем мы занимались, между профессиональным театром и театром как способом дышать, выйти за пределы обыденности.

Я уверен, что не многие из нас смогли бы тогда сказать что-то о студиях Художественного театра (я скорее всего о них ничего не знал), о духе студийности. Но по существу наша студийность была тем же явлением. Только студийцы МХТ шли от уже состоявшейся профессии к эксперименту, к поиску, а мы с другой стороны, от ничегонеумения, но тоже к поиску (главным образом самих себя) и к эксперименту, эксперименту в самом широком смысле слова: над самими собой, над своими скрытыми возможностями, склонностями, приоритетами. Когда двадцать лет за плечами — самое время экспериментировать.

Самостоятельность же экспериментирования привносили  и гарантировали профессионалы: Вадим Сергеевич Голиков, Варвара Борисовна Шабалина, Андрей Юрьевич Толубеев, Людмила Николаевна Иванищенко.

На студийных застольях звучал тост — «за наше безнадежное дело». Безнадежность эта относительна. Студия для меня, возможно стала главным университетом. Неприкаянный субъект с биофака был весьма неразвит и свой гуманитарный голод утолял в большой степени именно на Красной, 60. Голод утолялся в знакомстве с драматургическим материалом, который нам предлагали учителя или нами выбирался для самостоятельных работ. Например, режиссерствовавший Сергей Черкасский чего только не опробовал вместе с нами в первые год-два: и Андре Моруа(Катюша Дронова делила с нами этот опус), и Жан-Поль Сартр и Василий Шукшин. Голод утолялся в попытках думать над прочитанным и думать, в том числе, и на сценической площадке, т. е. пластически, всем телом, всем существом, преодолевая лень, инертность, скованность. Голод утолялся в общении с учителями: его трудно переоценить.

Очень важны были оценки, которые они «выставляли»  за первые шаги на сцене, самостоятельные шаги. С Варварой Борисовной мы, малыши, ( на исходе первого года занятий) поставили наши «кусочки». Нам с Ритой Дульченко достался отрывок из «Бедного Марата» Арбузова. Андрей Толубеев, которого на показе не было, на следующий день спросил меня:
— Ты Марата играл?
Это была оценка. Это дорого стоит.

На самом деле мы почти ничего не умели. И выяснилось это довольно скоро. Осенью 1978-го, когда мы с Ирой Ляпуновой репетировали «Любовь» Людмилы Петрушевской, Вадим Сергеевич Голиков в какой-то момент рассмеялся. Он поймал меня на том, что я не могу одновременно двигаться по сцене и произносить текст роли. Для того, чтобы подать реплику Ире, мне нужно было остановиться. Я не умел даже этого!

Александр Володин после наших «Двух стрел» предложил мне поменяться ролями с военачальником: «Вы, — сказал он, — агрессивны, Долгоносик не может быть таким…» И скоро Вадим Сергеевич заметил, что я стал играть иначе. Он сказал: «Витя, не ломайте то, что сделано. Вы — в зерне» Я пометался, пометался и успокоился наверное где-то посредине между тем, что делал раньше и тем, что хотел Володин.

А вот проба на роль Дюпре в спектакле «Марат-Сад» была совершенно неудачна. Галантного обольстителя из меня ну никак не получалось. «Ты как пионер в этой роли» — смеялись надо мной девочки. А у Андрея Авдеева получилось, и очень даже не плохо.
Помню. Как очаровательно не складывалась сцена у Веры Гаврилиной и Кати Дроновой в спектакле «Кто этот Диззи Гиллеспи?». Каждый раз она игралась иначе, девчонки впадали во что-то сиюминутное, заигрывались, переставали понимать, что они делают. Но благодаря этому рождалось особое настроение, особое перетекание того, что происходило на сцене, за ее пределы, в обыденность жизни, некая амальгама того и другого, театральный импрессионизм. Толубеев сердился, но ничего поделать не мог  и, может быть, было это хорошо.

Вспомнить можно многое. Все это происходило в Студии и благодаря ей.

Спасибо Студии.

Виктор Короткий