Из воспоминаний Алексея Никольского, профессора МГЛУ


Алексей НикольскийО Театральном коллективе нашего университета написано немало, и вряд ли я скажу что-нибудь новое. К тому же я не видел начала, самых первых лет, а сделано было уже многое, и коллектив сложился. Мои отрывочные воспоминания добавят немного, быть может, однако, они помогут оживить несколько мгновений нашего прошлого.

Я поступил в коллектив в сентябре 1948, т.е. через четыре года после его основания. Робкий первокурсник, я пришёл на суд к Евгении Владимировне. Репетиции тогда проходили в помещении школы на Невском, 12. Евгения Владимировна встретила меня приветливой улыбкой. Ее глаза смотрели ласково и пристально, словно изучая меня. Я ей прочел басню «Лжец». Видимо, Евгения Владимировна нашла меня пригодным, и я стал заниматься в младшей группе. Нами руководил один из «стариков». Репетировали мы пьесу А. П. Чехова «Юбилей». Сегодня я хорошо себе представляю, как я, 17-летний юнец с вихрами и тонкой длинной шеей, был смешон в роли директора банка. А вот Вадим Тареев, мой однокурсник, был очень хорош в роли Хирина. Репетировали мы с увлечением. Через какое-то время наша работа была показана Евгении Владимировне. На просмотре присутствовали и старшие. Дело происходило в одном из классов школы. Сцена шла трудно, но мы очень старались. Наконец, мы кончили. Евгения Владимировна стала нам объяснять, что надо было делать и что у нас получилось на деле. Мы приуныли. А главное, нам было очень стыдно. Вдруг старшие стали умолять: «Евгения Владимировна, не надо их больше бранить! Посмотрите, они совсем пали духом!» Евгения Владимировна искренне изумилась : «Как! Почему пали духом? Нет, наоборот! Ведь приобретен уже какой-то опыт!» И стала нам говорить, что неудачи на первых порах неизбежны, но что каждый раз из этого нужно извлекать уроки. Никто так не умел ободрить, вселить веру в себя, как Евгения Владимировна. Мы ободрились, и у нас, как говорится, «зачесались руки»: захотелось работать. На старших мы смотрели с уважением и восхищением. Вскоре я уже знал многих: и Мару Балакшину, и Ляку (Ольгу) Суморину, и Беню Вольфсона, и Мару Пирамидову, и Люду Осекину, и Колю Шелингера…. (Замечу здесь, что следовало бы составить список всех членов коллектива, начиная с первого года его существования: ведь Театр-студия Университета будет жива, пока жив Университет).

Однажды перед вечерней репетицией в дверях появился стройный молодой студиец в серой кепке и с шарфом закинутым за воротник пальто. Меня поразили его необыкновенно живые карие глаза. «Гошка! Игорь!» — встретили его старшие. «Это Игорь Горбачёв, он учится на философском факультете» — объяснили мне. Было видно, что это общий любимец. В первые же дни в коллективе я увидел Маргариту Ивановну Питоеву, уже пожилую актрису, друга всей жизни Евгении Владимировны и ее верную помощницу. Друг для друга они были «Маргуша» и «Женя». Маргарита Ивановна была всегда с нами, помогала Евгении Владимировне в постановках, сама проводила репетиции и ставила. Она знала каждого из студийцев, переживала за нас. На наших спектаклях (она бывала на всех) она сидела, по примете сцепив мизинцы, чтобы у нас на сцене все сошло хорошо. Ей нравилось все, что мы делали, и случалось, она говорила Евгении Владимировне: «Женя! У них все хорошо получается. Чего ты ещё от них хочешь?. Мы очень любили ее и называли «Маргуша Ивановна» В то время, т. е. в 1948, готовили отдельные сцены и одноактные пьесы. Это была очень нужная работа. Участники приобретали богатый опыт. Малые формы давали возможность выступать, практически в любых условиях. Студийцы были востребованы и на площадках университета, и в городе, а летом за город выезжали концертные бригады, часто вместе с ребятами из университетской хореографии. Работа над отрывками была порой подготовкой к большому спектаклю. Так, например, второй акт «Тартюфа» стал прелюдией к знаменитому спектаклю «Тартюф». Заняты были практически все, причём новички работали вместе со старшими. Довелось и мне участвовать в таких постановках. Через несколько дней после нашей неудачи с «Юбилеем» Евгения Владимировна поручила мне роль Саши в сцене из пьесы Островского «Шутники». Помню, один из старших товарищей сказал мне: «Поздравляю! Роль — самый смак!» Роль действительно хорошо легла на мои данные, и Евгения Владимировна была довольна. На репетициях я впервые почувствовал партнера. И немудрено: Верочку играла удивительно талантливая Люда Осекина. Помню, в ответ на мои признания (Сашины разумеется) она с такой робкой надеждой, с нежностью, со скрытыми слезами, глядя Саше в глаза, спрашивала: «Правду вы говорите?» Как было Саше всей душой не отозваться? Вообще, Евгения Владимировна всегда напоминала, что  надо « идти от партнера». На репетициях постоянно слышались ее замечания: «у нее желание выведать», «вам нужно его успокоить» и т.п. Однажды она рассказала нам об одной знаменитой старой актрисе Малого театра. Ее спросили, как она добивается такого высокого уровня. «А что, батюшка», — ответила она, — «очень просто, будто вяжешь с партнером: он тебе – петельку, ты ему – крючочек, он тебе – петельку, ты ему – крючочек. Вот и пошла сцена!» Репетиции были для нас радостью. Мы не ограничивались только работой над своей ролью. Мы с интересом смотрели, как репетируют наши товарищи, и радовались их успехам. Не могло быть и речи о какой-либо зависти. Ни разу я не слышал препирательств вроде: «А почему роль дали ей, а не мне?» Не хотелось бы говорить выспренно, но иных слов не подберу: это была атмосфера подлинного искусства. И здесь не место было низким поступкам, дрянным мыслям. Это была нравственно чистая атмосфера. И люди, пришедшие к нам с намерением непременно блистать или для богемного времяпрепровождения, с какими-то задними мыслями и расчетом или просто лентяи, не удерживались в коллективе, они уходили сами, поняв, что не туда попали.

А. Никольский
2004 г.