В студии Карповой (из воспоминаний Сергея Юрского)

Юрский С. Ю.На вступительном экзамене в университетский драмколлектив я читал отрывок из «Шинели» Гоголя. Может быть, впервые в жизни я был спокоен на сцене. С меня не тёк градом пот от страха и восторга, я не вцеплялся до посинения пальцев в спасительную спинку стула, я не задирал голову, боясь встретиться взглядом со зрителями. Они смотрели на меня, а я читал и смотрел на них. Я сам удивлялся своему состоянию и с благодарностью вспоминал советы отца. Впервые, может быть, в самой малой крупице, но я ощутил нужность, естественность пребывания на сцене. До сих пор выход к зрителям был для меня прекрасной невероятностью. Я терял на сцене чувство времени — то оно летело необыкновенно быстро и я с сожалением замечал, что вот уже конец, всё; то оно начинало тянуться и просыпался страх, казалось, всё, что я делаю, скучно, давно всем надоело, зрители не уходят из зала только из вежливости, но скоро вежливость покинет их, и тогда… Я не владел временем, я не умел контролировать ни себя, ни зрителей. Я не мог понять сам, понравилось им или нет то, что мы показывали. Я должен был потом расспрашивать о впечатлении, потому что во время исполнения находился в напряжённом экстатическом состоянии, перед глазами был туман, и, что интересно, именно этот туман я принимал за вдохновение. Я его ждал, без него чувствовал себя беспомощным.

Итак, я читал «Шинель» и впервые видел со сцены своих зрителей. «Сцена» я говорю условно. Дело происходило в большой, нелепо вытянутой узкой комнате на первом этаже маленького здания во дворе университета. В этом неуютном месте, казавшемся всем нам, кружковцам, необыкновенно привлекательным, в этом грязноватом зале с семью низкими окнами вдоль стены, с грудой мебели в одном углу и грудой наших пальто в другом, в этих казённых стенах, лишённых каких бы то ни было украшений, в этом помещении с тёмным холодным тамбуром, куда мы выбегали целоваться во время наших вечеринок, в этой комнате со скрипучей дверью был наш театр и наша сцена, здесь несколько лет мы репетировали наши спектакли.

Сейчас я здесь впервые. В комиссии пожилые люди. Такими представляются мне студенты старших курсов и аспиранты. В центре строгое и благородное лицо руководительницы коллектива — Евгении Владимировны Карповой. Рядом с ней лицо умилённое, дышащее добротой и расположенностью, — её постоянная спутница и подруга Маргарита Ивановна Питоева (родственница знаменитых парижских театральных деятелей Питоевых). Особенность, отмеченная всеми поступающими: Евгения Владимировна никогда во время исполнения не пользовалась правом экзаменатора на перешептывание с рядом сидящим. А я к тому времени уже несколько раз проходил экзамены в театральные вузы и знал, как это сбивает, лишает уверенности. Карпова во время исполнения не выявляла и не собирала мнения. Она смотрела, как смотрят на работу профессионала, слушала, как слушают хорошего музыканта.

Из десяти поступающих были одобрены пять, и я в их числе. Начался учебный год в университете, и началось наше учение на двух факультетах — на своем, основном, и в клубе (или, как мы говорили на латинский манер, — в клубусе). Клуб университета действительно называли тринадцатым факультетом. Может быть, несколько вопреки своей основной задаче — удовлетворять потребность студентов в любительских занятиях искусством — клуб увлекал людей в профессиональную деятельность и давал им школу. Это касается и вокального коллектива, откуда начали свой профессиональный путь Лариса Кирьянова и Людмила Филатова. В ещё большей степени это относится к драматическому коллективу, отсюда вышли актёры Игорь Горбачёв, Леонид Харитонов, Иван Краско, Татьяна Щуко, Елизавета Акуличева, Игорь Озеров, Михаил Данилов, режиссёры Вадим Голиков, Юлий Дворкин и многие (я не преувеличиваю — многие) другие.

Конечно, тягу к театру, начальный импульс мы принесли с собой, они жили в нас. Но то, что они получили развитие, — это уже заслуга нашего «клубуса», нашей «драмы», как сокращенно называли наш коллектив, заслуга прежде всего Евгении Владимировны Карповой. Бывшая актриса, знавшая в своё время большой успех в классическом репертуаре, игравшая с выдающимися мастерами сцены, Евгения Владимировна излучала атмосферу культуры и духовного изящества. В ней ни на гран не было ущербности самодеятельного педагога, ни единой черты неудачницы, которую судьба низвела с профессиональных подмостков до любительских. Она уважала своё дело и занималась им с подлинным интересом и творческим благородством.

Сейчас, когда я пишу эти строки, я вдруг с удивлением отдаю себе отчёт в том, что очень мало знаю биографию своего педагога. Да, она играла Клариче в «Слуге двух господ» Гольдони — знаменитом спектакле Большого драматического театра, в котором роль Труффальдино исполнял Монахов. Играла Эболи в «Дон Карлосе». Но знаю я об этом не от неё, а от Сергея Сергеевича Карновича-Валуа, её бывшего партнера и друга, моего нынешнего коллеги по театру. О Евгении Владимировне рассказывает мне Е. Ф. Максимова — заведующая гримёрным цехом БДТ. Она гримирует меня для спектакля и говорит, что обязана Карповой своим приходом в театр. Это Евгения Владимировна заметила в ней способности и привлекла к профессиональному обучению. Рассказывают, как великолепно играла Карпова Катерину в «Грозе» на сцене Театра ЛОСПС. Вспоминают её Мюзетту в одноименной пьесе по Мопассану, Симу в «Чудаке» Афиногенова — за исполнение этой роли она получила высшие похвалы от автора. О Карповой говорят многие. Сама она никогда о себе не рассказывала. Богатое прошлое не становилось материалом для поучений.

Под влиянием Карповой пёстрая и порой довольно разнузданная компания студентов усваивала дух скромности и деликатности, стиль вежливости и взаимного внимания — весьма немаловажная этическая основа для создания театра. Развязные насмешники, мнимые «мастера» с полугодичным опытом и сильно развитым чувством превосходства над новичками чувствовали себя в этой атмосфере неуютно. Евгения Владимировна очень редко высказывала своё этическое кредо, но её умение подчеркнуто «не принять» обидную шутку, неделикатность, подчеркнуто «не заметить» их действовало сильно. Люди менялись или… отсеивались, уходили сами. Таких, впрочем, было мало.

Университетская «драма» прежде всего отличалась своим репертуаром. Мы избежали двух крайностей, в которые нередко впадает самодеятельность. С одной стороны, мы не повторяли репертуар профессиональных театров, не стремились выглядеть «как большие», играть модные в то время сложные постановочные пьесы со множеством действующих лиц. (Единственным исключением была постановка пьесы М. Светлова «Двадцать лет спустя», но она не стала нашей удачей.) С другой стороны, мы не поддались соблазну играть самих себя — забавные сценки из студенческой жизни с гитарами и прибаутками, с острыми и беспощадными выпадами против комендантов общежитии и с дружной песней в финале. Признаться, всё это мы проделывали, но в домашнем плане, для своих, это были наши «капустники». И мы уже тогда учились отличать эту выхлестывающую молодую энергию от организованной, более сложной энергии театра. Бессонные ночи мы отдавали песням, трепотне, пародиям на местные темы и друг на друга. Но на сцене, в спектаклях, мы занимались делом и никогда не прикрывались белозубой улыбкой молодости.

Университетский коллектив завоевал популярность и признание в серьёзном, часто внешне не эффектном репертуаре, завоевал вниманием к существу пьес, культурой, и потому признание это было прочным. Наибольшее одобрение зрителей и критики получили те пьесы в нашем репертуаре, которые вовсе не принадлежали к разряду «доходчивых», «обречённых на успех», — «Осенняя скука» Некрасова, «Обыкновенный человек» Леонова, «Тартюф» Мольера и «Ревизор», о котором я уже рассказывал.

Направление, взятое Карповой, можно назвать академичным. Это слово я употребляю в данном случае не в театральном, а в университетском смысле. Оно означает не холодноватость, мастеровитость, степенность. Оно означает работу мысли, дух исследования, совместную дружную деятельность педагога и учеников, внимание к существу своего дела, к его профессиональным основам. Школа не должна учить новшествам, новшества человек открывает и постигает сам. Школа должна учить традиции. И «драма» учила нас в лучших традициях русского репертуара и русской школы игры.

У нас не было своей сцены — мы использовали открытую эстраду актового зала или чужие помещения. О сложном оформлении не могло быть и речи. И потому чаще всего мы брали пьесы с единством места действия, или короткие пьесы, или отрывки. Если же игралась костюмная вещь, то уж тут Евгения Владимировна была строга, и костюмы, и гримы делались или подбирались настоящими, хорошими художниками (нашим гримёром в то время был блестящий мастер «Ленфильма» В. П. Ульянов, художником — О. Ю. Клевер).

Сейчас я с изумлением вспоминаю о том, сколько мы успевали в наши неежедневные вечерние часы. Вот перечень ролей, сыгранных мною в университете: Антип и Ласуков («Осенняя скука» Некрасова), Дехкамбай («Шёлковое сюзане» Каххара), Направо («Двадцать лет спустя» Светлова), Горин («Старые друзья» Малюгина), Швандя («Любовь Яровая» Тренева), Труффальдино («Слуга двух господ» Гольдони), Ломов («Предложение» Чехова), Дубов («Дорогая собака» Чехова), «Трагик поневоле» Чехова, Муж («Супруга» Чехова), Алексей Ладыгин («Обыкновенный человек» Леонова), Хлестаков («Ревизор» Гоголя), Оргон («Тартюф» Мольера), Мотыльков («Слава» Гусева).

Это — за три года. Это — в самодеятельности. И так работала вся основная группа. Мы играли в Ленинграде, мы выезжали в Москву, но больше всего спектаклей и концертов мы дали в области — на студенческих стройках и в колхозах. Мы показывали наш серьёзный репертуар на крохотных полутемных сценах, в избах, на открытом кузове грузовика, просто в поле. Мы разыгрывали сцену побега Шванди на опушке настоящего леса при свете костра, мы вписывали «Слугу двух господ» в естественную декорацию развалин Петергофского дворца. Каждый летний день — переезд и концерт или спектакль, иногда два, в новых условиях, для пёстрого и далеко не всегда подготовленного зрителя.

Здесь мы постигали главный закон и одну из основных трудностей театра — повтор. Обычно каждый спектакль шёл двадцать-тридцать раз. Некоторые — по пятьдесят и даже больше. И тут я впервые пережил жуткое ощущение, когда роль, которая получалась, вдруг — разваливается. Ты теряешь её и себя в ней. Ты начинаешь давить голосом, напрягать мышцы, ты исходишь усердием, и ответ тебе — кашель в зале, и ты знаешь, что виноват сам, а не зритель, и не можешь понять, в чем именно твоя вина. И чуть не в слезах прибегаешь к Евгении Владимировне, казнишь себя, ругаешь последними словами, умно и зло раскритиковываешь и себя и весь спектакль, но и самокритика не помогает. Жаждешь втайне простого утешения: «Всё, как было, всё хорошо, это вам только кажется». Но и утешение не помогает, потому что в глубине души знаешь: это действительно плохо. Мучительное состояние. Но это шаг вперед: появилось, обнаружилось внутреннее ощущение сценической правды, и отныне она твой судья и критерий. Ты будешь страдать, но у тебя есть точка отсчёта.

Случались и настоящие провалы. Помню мое первое выступление на большом университетском вечере с рассказом Мопассана «Награжден». Я читал после танцевального ансамбля перед выступлением джаза. В зале шум. После пяти минут чтения я сам себя почти не слышу. Я не захватил зал, и теперь у меня нет сил справиться с ним. Я повышаю голос — и зал шумит громче. Я красен от стыда и унижения. Я уже кричу текст на одной высокой ноте и сам не понимаю, что говорю. Тело напряжено, а все духовные силы расслаблены, апатичны. И я не выдерживаю, я замолкаю. И тут самое страшное: зал не замечает этого. Я молча стою на сцене, а зал шумит, говорит о своем и ждёт, когда начнет джаз. Я говорю в зал: «Вам, кажется, неинтересно со мной. Мне с вами тоже». Меня не слышат. Я ещё не профессионал, я могу себе это позволить — я ухожу со сцены, и тут раздаются жидкие хлопки и смех приветствующие мой уход. Такое нелегко пережить. Долго после этого не веришь в себя и боишься сцены, два-три таких провала — и человек убежит со сцены навсегда.

Мы были очень строги к себе. Сказать: сегодня я играл хорошо — было просто непозволительно. Такое говорилось только в шутливой форме. Пожалуй, нас можно было назвать «самогрызами». Иногда эта требовательность к себе переходила всякие границы и лишала работу радости, отвращала от нее. Так навсегда отошла от сцены талантливая артистка Таня Благовещенская. Если бы меня попросили коротко определить, что такое мастерство актёра, я бы сказал, что мастерство — это владение технологией и умение преодолевать творческие кризисы.

А что же Карпова? Как она относилась к нашим успехам и неуспехам у публики? К нашему возможному уходу из университета в профессиональный театр (а этот вопрос очень скоро стал реальным для многих)? Евгения Владимировна никогда не мерила свою оценку количеством аплодисментов и похвал. Похвалы, высказанные её друзьями, она передавала исполнителям, но на её собственное мнение они не влияли. Её особенностью всегда была определенность и неизменность мнения. Через него мы постигали её вкус, её художественные взгляды. Они выражались не через проповеди, а через оценки.

На вопрос: «Стоит ли мне поступать в театральный институт?» — она очень часто отвечала: «Нет». И теперь, когда не послушавшийся её студент всё-таки пошёл в институт, стал актёром и ей рассказывают о его успехах, она радуется, но добавляет: «А всё-таки не стоило ему это делать, лучше бы ему быть геологом». И в этом она несгибаема. Очень немногим она посоветовала идти в театр. И, как всегда бывает в жизни, не все из этих немногих её послушались: выбрали другой путь. Евгения Владимировна сожалеет об этом. Ни в том, ни в другом случае ошибку проверить нельзя. Жизнь «заиграла» этот спор. Но во многих случаях правота Карповой подтвердилась, её упрямые оценки оказались объективными.

И сегодня при всей неизменной тактичности она откровенна и бескомпромиссна в высказываниях. Поэтому, наверное, мы, бывшие её ученики, и теперь волнуемся, когда она приезжает из Дома ветеранов сцены посмотреть нашу новую работу. Обычно её сопровождает сын. Идёт спектакль. Я смотрю в щель занавеса и стараюсь угадать, нравится ей или нет. Строгое лицо, гордый нос с горбинкой. Я волнуюсь. Мне важно её мнение. Да, она ветеран сцены и давно не преподает. Но, так насмешливо относящаяся к «стариковской погруженности в прошлое», Карпова в самом деле лишена этой слабости. Она по-прежнему действующее лицо в нашей театральной жизни.

Третьего июня, в день рождения Евгении Владимировны, мы собираемся в Доме ветеранов сцены. Комната переполнена. И в коридоре толпятся. Приходит много телеграмм. «Драма» не забыта. И каждый из нас, вспоминая студенческие годы, с полным правом может сказать не «мой университет», а «мои университеты».

Юрский С. Ю.
2001 г.