Свеча горела…


Мария Бережная, зав.кафедрой телерадиожурналистики, высшей школы журналистики и массовых коммуникаций СПбГУ

бережная«Пятницу» репетировали чуть больше месяца. Трогательную и трагичную повесть Бориса Васильева о двух влюбленных, заблудившихся в лесу 22 июня 1941-го, задумано было инсценировать ко Дню Победы, а начали только в середине марта. Сдача была назначена на 18 апреля 1977 года.

Для меня это была первая большая работа в студенческом театре. Андрей выдернул меня, тогда еще первогодку младшей студии, как морковку за хвост из большой грядки, − и круто изменил мою жизнь. Нет, я не стала профессиональной актрисой, но именно с этого момента внутри завелся какой-то двигатель, пружина, которая толкает вперед, дает жизненную энергию, не позволяет расслабляться.

Я попала в студийную мужскую компанию со сложившимися отношениями, с опытом участия в спектаклях, в поездках. Они понимали друг друга с полуслова, у них были общие воспоминания, шутки, ассоциации − сплоченная команда единомышленников: Володя Котов, Слава Корженевский, Коля Чихачев, Женя Данилов, Витя Ветров. Мне, первокурснице, «девочке-отличнице», вписаться в эту команду? Но отнеслись ко мне очень бережно.

Помню, как на первой репетиции Андрей сказал мне: «Меня называть будешь по имени и на «ты». Так у нас принято». — «Да, Андрей Юрьевич», − послушно согласилась я. Потом поняла, насколько это было естественно для него − не чувствовать возраста, снимать барьеры, зажимы, комплексы. Уже на второй или третьей репетиции, казалось, что всю компанию я знаю давно. И каждый по фактуре замечательно «вписывался» в характер своего персонажа. Корженевский — Федор, который качал гири и мечтал стать чемпионом − «сначала завода, потом района… а что будет потом, представлял себе весьма туманно». Чихачев — поэт Сенечка Филин-Киноварь, которого девчонки переименовали в Киновраля, Ветров и Данилов, репетировавшие роль мудрого деда, которого парочка повстречала в лесу. Котов — Костя, главный герой, доверчивый идеалист, единственный, которому из всех персонажей предстоит пережить войну и рассказать эту историю. Андрей как режиссер был заводилой, а не мэтром, — постоянно что-то придумывал, передумывал, возвращался к прежним вариантам. Рассуждал вслух, рассказывал истории из своей и чужой жизни, делился наблюдениями, балагурил — как я сейчас понимаю, это и было главным в его репетициях. Помню, как он говорил о том, что счастье — это ожидание счастья. Когда достигаешь желаемого, счастье кончается. И очень смешно показывал, как человек вожделеет изумительной красоты пирожное, а потом, когда жадно его съедает, слизывая крем и подбирая крошки с ладони, испытывает приторную сладость во рту и изжогу. Какое это имело, казалось бы, отношение, к постановке? Но весь спектакль − предощущение счастья, которое оказывается несбывшимся для героев повести. Андрей не давал указаний: просил актеров показать собственную версию, делился впечатлениями, оценивал, что-то комментировал, рассказывал, просил показать опять — и так, пока не добивался нужного ему впечатления и ощущения.
Толубеев, БережнаяОн искал настроение. Оно было решающим в его очень музыкальных по духу постановках − важен ритм, темп, мелодия и… непрерывность, незаметность переходов, отсутствие четких границ. «Пастелью нужно рисовать. Да не постелью, а пастелью!» — грохотал он в сердцах, добиваясь нужного рисунка.

Постельная сцена действительно присутствовала в спектакле. Она была в конце, и возможность ее воплощения меня, надо сказать, смущала. Но решение пришло само собой, и именно она оказалась наиболее целомудренной во всей постановке. В ней реальные события оборачивались воспоминаниями, близость — непреодолимым расстоянием. Котов называл Андрея метафизиком. Действительно, главным для него была сверхчувственная реальность, но при этом он твердо стоял на земле, он опирался на вещный мир, ему дано было ощущать материю и плоть пространства.

Играли на стульях. Технология этих мобильных декораций уже не раз была опробована в инсценировках чеховских рассказов − менять интерьеры можно было прямо во время действия, это входило в задачу актеров, стулья становились и реквизитом, и воображаемыми предметами, обозначали пейзаж, обстановку комнаты, даже пропасть между прошлым и настоящим. Андрей трансформировал реальное в условное, бытовое − в идеальное.

В последний момент перед сдачей принесли афишу. Она была нарисована на большом куске ватмана, то есть это был единственный экземпляр той, первой афиши: гуашью — Борис Васильев «Пятница»; наклеены обрывки старых газет, фотографий…Андрей долго и задумчиво ее разглядывал — слишком аккуратно это выглядело. «Придумал! Мы ее прожжем!» — наконец обрадовался он. В результате всю эту старательную красоту пересекла трещина с обожженными краями. И нужное ощущение было достигнуто.

Накануне сдачи спектакля был генеральный прогон, который я помню смутно, так трясло. Запомнилось только, что после окончания за кулисы, то есть в соседнюю комнату в помещении на Красной, высыпали люди, поздравляли и плакали. И чувство восторга, что все получилось. На следующий день требовалось все повторить. Но ведь известно, как трудно дважды подряд добиваться одинакового результата. Поэтому помню тревожное предчувствие если не провала, то промаха, неудачи. Да и партнеры говорили, что второй спектакль — самый трудный.

Все шло гладко. Спектакль близился к концу, впереди оставалась заключительная сцена. Я уже взяла у «лесного деда» горбушку хлеба, мы сидели с Костей−Котовым спиной к спине, жевали хлеб, смотрели на «заходящее солнце» и вдруг стало смеркаться. Софиты стремительно гасли. Наступила темнота. Но прервать действие оказалось невозможно. Никто не сказал «стоп». Никто не зашевелился в зале. Мы продолжали играть. И спустя время, мне в руки кто-то дал горящую свечу. Со свечкой и доиграли спектакль. Снова были слезы, поздравления. И странное чувство нереальности происходящего. Как будто спектакль завершился помимо нас, сам по себе, вопреки обстоятельствам.

«А зрители-то какие молодцы!» — удивлялся Владимир Викторович Петров во время обсуждения.

Как потом оказалось, по неизвестным причинам на короткое время отключали свет. Но Андрей на какой-то неведомый случай где-то в трубе прятал от пожарных свечку. «Никогда не знал для чего», − разводил он руками после спектакля. За считанные секунды он сумел в темноте добраться до этой трубы и принести нам на сцену свет.

До сих пор помню, как из черноты выплывает его рука со свечой.

И сильное ровное пламя этой свечи.

И спокойную уверенность, которую этот свет принес.

Мария Бережная